Brégeon J., Guicheteau G. Nouvelle histoire des guerres de Vendée. P., 2017
Brégeon J., Guicheteau G. Nouvelle histoire des guerres de Vendée. P., 2017

Пожалуй, едва ли не со времени окончания Вандейских войн их историки разделились на два лагеря – роялистов и республиканцев. Первые[1] порой некритично превозносили восставших, вторые пытались выдать мятеж за плод заговора небольшой группы людей, воспользовавшихся народным недовольством[2]. Историографическая полемика временами была очень жаркой, в особенности на рубеже XIX и XX веков. В какой-то мере её итог подвела работа Эмиля Габори[3], вплоть до сегодняшнего дня остающаяся наиболее полной, в наибольшей степени основанной на источниках и, ко всему прочему, прекрасно изложенной историей Вандейских войн. В ней Габори вкратце проанализировал труды своих предшественников из обоих лагерей, и тон его позволяет предположить, что он считал борьбу мнений завершённой. Вероятно, он принял за примирение сторон общий спад интереса к Вандее – и в то время, когда тот снова возник, дискуссии о правоте вандейцев или республиканцев возродились вместе с ним.

В частности, это вылилось в продолжающийся уже не один десяток лет спор о том, считать ли методы подавления Вандейского восстания геноцидом– "правые" историки чаще всего отстаивают именно такую точку зрения, "левые" с ней решительно не согласны[4]. Таким образом, в некотором отношении дихотомия республиканцев и роялистов, длящаяся ещё со времён современников событий, сохраняет свою актуальность и сегодня.

Историк Жан-Жоэль Брежеон уже занимался Вандеей и прежде[5] и склоняется, по всей видимости, более на правую сторону историографического спектра – во всяком случае, он употребляет слово "геноцид" по отношению к террору против вандейцев. Журналист Жерар Гишто прежде также обращался к истории – правда, его увлекал больше двадцатый век и в основном в качестве материала для исторических романов. Впрочем, авторы ещё в предисловии объявляют, что разделили полномочия – историк отвечал за факты, журналист – за их удобное для читателя изложение[6].

Само название книги – "Новая история Вандейских войн" – довольно амбициозно: спустя более чем двести лет после выхода первых "Историй вандейских войн" авторы претендуют на принципиально новый взгляд. Предисловие тоже внушает оптимизм – на смену тенденции восьмидесятых и девяностых годов, направленной на поиск экономических причин восстания, на смену спору о терминах, продолжающемуся до сих пор, приходит декларируемое авторами стремление обратиться к просопографии и роли первых предводителей Вандеи.

Текст работы поделен на тематические главы, при помощи которых, однако, делается попытка построить общую хронологию – попытка, в ряде случаев не удавшаяся. Конфликт этих двух способов систематизации становится виден, стоит открыть оглавление – глава "О нескольких знаковых фигурах" соседствует с "Сомюром и Машкулем: вандейцы в апогее", а "О нескольких вандейских женщинах" – с "Поражением при Шоле и милосердием Боншана". Это, разумеется, находит своё отражение в тексте, и переходы от биографий, от частных случаев, описанных порой чрезмерно подробно и многословно, к ходу событий получаются скомканными – всё это крайне затрудняет понимание как общей картины восстания, так и, собственно, авторской концепции. Тем самым достоинства текста уменьшаются и с исторической, и с литературной точки зрения.

Авторы прекрасно знакомы с историографией, в том числе и новейшей, из более ранних трудов они особенно часто обращаются лишь к книге Габори, на которого, вероятно, ориентируются, и на которого нельзя не ориентироваться хотя бы в малой степени при попытке повторить его труд с позиции человека другого столетия. Более того, в первой главе они излагают краткую историю гипотез о причинах восстания: от XIX века, от теории аристократического заговора – до 80-х –90-х годов XX века, когда историки впервые начали говорить о экономических предпосылках мятежа. Впрочем, подводя итог, авторы делают довольно общий вывод о том, что охваченный восстанием регион был столь пёстрым в экономическом, социальном и культурном плане, что нельзя сказать что-то определённое о причинах мятежа, разве что констатировать, что они были комплексными[7] – а это довольно очевидно и, возможно, и не требовало столь детального анализа.

Разумеется, книга не является полностью историографической, Брежеон и Гишто знакомы с источниками, по крайней мере мемуарными, и регулярно цитируют их. Это позволяет лучше понять их мысли и, коль скоро они обращаются к просопографии, лучше понять мысли современников восстания – но временами авторы прибегают к чрезмерному цитированию. Это служило бы только на пользу их труду, будь это неопубликованные архивные документы или переводы с языка, незнакомого большинству читателей, но полустраничные цитаты из мемуаров маркизы де Ларошжаклен, знакомых не только каждому историку Вандейских войн, но и вообще любому, кто когда-либо интересовался западной контрреволюцией, более того – доступных онлайн в нескольких редакциях разных лет, кажутся удивительными.

Спектр затронутых тем, как уже говорилось, довольно широк. Вероятно, авторы стремились высказать своё мнение по актуальным в наши дни направлениям вандейских исследований – глава "О нескольких вандейских женщинах" посвящена гендерной истории, "Знак объединения: Святое Сердце" затрагивает вопрос роли религии в менталитете жителей восставших областей, "Вандея и её "правительство"" повествует о вандейской администрации, которой до недавних пор уделяли довольно мало внимания. Нельзя сказать, что читателя ждут какие-то принципиально новые трактовки – скорее авторы просто приводят к общему знаменателю уже известное из работ предшественников. И в некоторых случаях снова можно наблюдать ту же проблему систематизации: факты, их иллюстрация цитатами из источника, отдельные примеры, исторические экскурсы – всё смешивается воедино и становится трудным для понимания.

Выполняя своё обещание обратиться к просопографии, авторы действительно уделяют немалую долю внимания биографиям участников восстания – как со стороны республиканцев, так и со стороны вандейцев. Нельзя сказать, что прежде фигуры что тех, что других не привлекали внимание историков – у всех вандейских предводителей (за исключением разве что принца де Тальмона) нашлись свои биографы и свои сторонники, как, впрочем, и у многих республиканских военачальников. Однако жизнеописания вандейских генералов занимают особое место в вандейской историографии – если для историков Французской революции долгие годы было принято симпатизировать той или иной группировке в Конвенте, будь то жирондисты или монтаньяры, то историки Вандеи пошли по пути симпатии к отдельным военачальникам. В то же время, у историков XIX и в какой-то мере даже XX века личные предпочтения в выборе кумира неразрывно смешивались с политическими, и субъективный взгляд доминировал над критической оценкой деятельности исторических личностей – они были скорее предметом преклонения, чем объектом исторического исследования, вокруг них сформировался своеобразный легендарный ореол, и именно поэтому хотелось бы рассмотреть в качестве примера обращения к просопографии именно главу "О нескольких знаковых фигурах".

Принцип выбора персоналий для неё не может не озадачивать. Кателино[8] действительно был знаменит при жизни как харизматический лидер (о чём и упоминают авторы) и стал знаковой фигурой после смерти как символ истинно народного характера восстания. Можно назвать знаковой фигурой и Шаретта[9]: из лидеров мятежа он дольше всех оставался в живых, являлся «героем плаща и шпаги» и неизменно вызывал интерес у авторов биографий – их у него насчитывается более двадцати. Образ Ларошжаклена[10] как юного рыцаря вошёл в историографию с лёгкой руки вдовы его брата и прочно закрепился в ней на двести лет, окружённый романтическим ореолом. Остаётся лишь один вопрос – почему наибольшее внимание в главе уделено маркизу де Лескюру[11], не совершившему ничего символического при жизни и не приобретшему особого статуса в историографии после смерти? Разумеется, он является интересным персонажем, ему отведено меньше места в историографии, чем он, безусловно, заслуживает, но если речь идёт о действительно знаковых фигурах, то его выбор, мягко говоря, не очевиден. Если говорить о тех, кто играл по крайней мере формально первую роль при жизни, то к генералиссимусам Кателино и Ларошжаклену стоило бы добавить генералиссимуса д'Эльбе[12], одного из первых предводителей восстания, инициировавшего создание Высшего совета и института пленных под честное слово. Если же речь идёт о тех, кто превратился в символ после смерти, на протяжении двух веков вандейского историописания, то предпочтение, безусловно, стоило бы отдать Боншану[13], чей предсмертный приказ помиловать пленных обеспечил ему ключевое место в роялистской историографии XIX века и в её концепции нравственного превосходства вандейцев над их противниками. В любом случае пренебрежение этими известнейшими военачальниками вызывает недоумение – по сравнению с обширными главами о первых месяцах восстания трёхмесячному периоду предводительства д'Эльбе уделено лишь несколько страниц, где в общих чертах говорится о начале тяжёлых времён для вандейской армии.

И это не единственный серьезный недостаток "Новой истории Вандейских войн". У нее есть начало, но нет конца, есть предисловие, но нет заключения, где можно было бы подвести итог, и это кажется неслучайным. Поставив себе амбициозную и, вне всякого сомнения, актуальную задачу нового общего осмысления западной контрреволюции в целом – так как речь заходит не только о вандейцах, но и о шуанах, – авторы, сделав, безусловно, ряд заслуживающих внимание обобщений уже известного материала и высказавшись по актуальным вопросам истории Вандеи, не довели свой труд до логического конца. Суть и структура работы утонули во множестве примеров, частных случаев, цитат, мнений предшествующих историков. Для просопографического исследования в книге слишком много историографии и недостаточно аргументированный выбор персоналий, для общего осмысления – чрезмерное количество частных примеров. Для научного труда порой обсуждаются вещи слишком очевидные, для популярной работы же книга чрезмерно перегружена фактологией, к тому же не всегда достоверной. При попытке пойти всеми дорогами сразу, к сожалению, обычно не удаётся проследовать ни по одной.



[1] См., например: Crétineau-Joly J. Histoire de la Vendée militaire. P., 1851. Vol. 1-4;Deniau F. Histoire de la Vendée d'après des documents nouveaux et inédits. Angers, 1878. Vol. 1-6; Muret T. Histoire des guerres de l'ouest. Vendée, Chouannerie (1792 – 1815). P., 1848.

[2] Подобную точку зрения можно встретить, например, в следующих работах: ChassinCh. L. LaVendéepatriote, 1793-1800. Mayenne, 1973. Vol. 1-4; Port C.La Vendée angevine. P., 1888.

[3] Gabory É. La Révolution et le Vendée. //Les Guerres de Vendée. P., 1989. P. 5-564. (1èreéd. 1926).

[4] Ярким примером дискуссий о проблеме геноцида является ожесточённая полемика между французскими историками Ж.‑К. Мартеном и Р. Сеше – первый отрицает геноцид, считая, что действия республиканских войск не подчинялись строгой схеме, второй, напротив, является и автором, и наиболее яростным сторонником использования термина "геноцид" по отношению к "умиротворению" Вандеи военными методами. В качестве образцов этого противостояния можно выделить две статьи, в которых авторы напрямую опровергают точки зрения друг друга, и уже их названия – "Вандея: где геноцид?" и "Вандея – геноцид там!" – во многом говорят сами за себя: Martin J.C. Vendée, où est le génocide? // Causeur. 24.10.2012. URL: https://www.causeur.fr/vendee-ou-est-le-genocide-19698 (дата обращения: 24.02.2019); Secher R. Vendée, legénocide est là ! // Causeur. 28.10.2012. URL: https://www.causeur.fr/vendee-le-genocide-est-la-19736.

[5] Brégeon J. Carrier et la Terreur nantaise. P., 1993.

[6] Brégeon J., Guicheteau G. Nouvelle histoire des guerres de Vendée. P., 2017.P. 13.

[7] Ibid. P. 30.

[8] Жак Кателино (Jacques Cathelineau) (1759-1793), один из первых предводителей Вандейской войны, до её начала бывший простым торговцем, первый генералиссимус Католической и королевской армии.

[9] Франсуа де Шаретт (François Athanase Charette de La Contrie) (1763 – 1796), предводитель восставших из Нижнего Пуату, по большей части действовал отдельно от остальных вандейцев и был в напряжённых отношениях с предводителями других частей армии восставших.

[10] Анри де Ларошжаклен (Henri du Vergier, comte de La Rochejaquelein) (1772 – 1794), самый юный из предводителей вандейцев, стал третьим генералиссимусом вандейской армии после тяжёлого ранения д'Эльбе, пережил северо-западный поход и гибель армии, убит в бою при Нуайе 21 января 1794 года.

[11] Луи де Лескюр (Louis-Marie de Salgues, marquis de Lescure) (1766 – 1793) - командовал армией Верхнего Пуату. После смерти Кателино выдвигался как одна из кандидатур на пост генералиссимуса, но проиграл в голосовании. Смертельно ранен в битве под Ла Трамбле  в середине октября 1793 года.

[12] Морис д'Эльбе (Maurice Joseph Louis Gigo(s)t d'Elbée) (1752 – 1794), один из предводителей вандейцев, после смерти Кателино был избран генералиссимусом. Тяжело ранен в битве при Шоле (17 октября 1793 года), перевезён в Нуармутье где был захвачен республиканскими войсками и расстрелян.

[13] Шарль де Боншан (Charles Melchior Artus, marquis de Bonchamp(s)) (1760-1793) – один из основных предводителей восставших, командовавший преимущественно отрядами из Анжу. Смертельно ранен в битве при Шоле, скончался на следующий день, перед смертью уговорив соратников сохранить жизнь нескольким тысячам республиканских пленных.



Рассказать о публикации коллеге 

Ссылки

  • На текущий момент ссылки отсутствуют.


(c) 2020 Исторические Исследования

Лицензия Creative Commons
Это произведение доступно по лицензии Creative Commons «Attribution-NonCommercial-NoDerivatives» («Атрибуция — Некоммерческое использование — Без производных произведений») 4.0 Всемирная.